«Афанасьич»

Афанасьича побочные соображения не интересовали, а суть задания он дано уже усвоил. Хладнокровие Афанасьича чем-то задело Шефа. Он спросил, глядя в упор:

- А если тебе прикажут меня замочить, как поступишь?

- Никто мне такого не прикажет, - спокойно ответил Афанасьич.

- Нет, а все-таки… Представь себе такую ситуацию.

- Как я могу ее представить, если выше вас никого нет?

- Ну а понизят меня? - домогался Шеф, сам не зная для чего.

- Я вас очень уважаю, - тихо сказал Афанасьич.

Шеф не понял застенчивого сердца Афанасьича и застонал. Ну, договаривай. Уважать-то уважаешь, а долг служебный выполнишь. И не верхний я вовсе, есть повыше меня. Да и не в этом дело… Нет у нас личной преданности, только - креслу. Пора на покой этому судаку. Жаль, что нельзя его просто на пенсию: годы не вышли и знает слишком много. Второго такого не скоро найдешь. Но, как говорится, незаменимых людей нет.

- Ладно, Афанасьич, ты побежал. Не то в клуб опоздаешь. Хочешь на посошок? Вольному воля. Была бы честь предложена. Бывай!

Он вышел вслед за Афанасьичем в прихожую, затворил за ним дверь, наложил засовы, вернулся в кабинет и по внутреннему телефону попросил жену зайти к нему.

И она пришла. Она вшумела в комнату, «как ветвь, полная листьев и цветов», так, кажется, у Олеши? И как всегда, ее появление отозвалось сушью в горле. Ее спелая, налитая прелесть, уму не постижимые формы неизменно заставали его врасплох. Она была чудесна двадцатилетней, но с годами, особенно шагнув в зрелость, делалась все лучше и лучше, как бы стремясь к заранее предназначенному наисовершеннейшему образу. Иные женщины перегорают в молодости, большинство - к сорока (тридцать девять не возраст - состояние, которое длится годами), а Мамочка широко отпраздновала сорокалетие и в том же победном сиянии двинулась дальше.

22