«Водители»

Вертилин напряженно прислушивается к ночной тишине. На лестнице - шаги, медленные, четкие: они становятся все громче; человек подымается выше; вот он идет по коридору, мягко, точно крадучись, ступая по ковру, все ближе и ближе к двери его комнаты. Вертилин напрягает слух, он слышит мерные, тошнотные удары своего сердца. Затем шаги становятся все глуше и наконец замирают. Раздается звяканье ключа в замке, скрип открываемой двери - и все стихает.

Вертилин положил руку на сердце и лежал, широко открыв пустые, мутные, как после изнурительного бега, глаза. Он устал; стареет, слабеет; сердце останавливается, нужно лечиться, ехать в Кисловодск, погрузиться в нарзанную ванну, любоваться облепившими тело пузырьками и не думать ни о Госконтроле, ни о фиктивных счетах, шутить, смеяться, ухаживать за женщинами… Если с ним что-нибудь случится, он не перенесет этого.

Снизу, из вестибюля, донесся дребезжащий звон часов. Один удар! Сколько это: час, половина второго или половина третьего? Он включил настольную лампу и посмотрел на часы. Боже мой, еще только половина двенадцатого! Он потушил свет и снова вытянулся на постели, прислушиваясь к тишине ночи, каждый звук тревожным ударом отдается в сердце.

Вертилин забылся под утро и, когда встал, увидел в зеркале свое лицо, осунувшееся, небритое, мешки под глазами.

Сидя в кресле парикмахерской, он вспомнил ночь, приступы сердечной боли, и страх, что приступ сейчас здесь повторится, охватил его. У него закружилась голова, во рту стало пусто, ему казалось, что сердце вот-вот остановится. Он судорожно вцепился в ручки кресла. Если с ним случится обморок, то парикмахер порежет его. На мгновение он зажмурился. Мастер, отведя бритву в сторону, удивленно посмотрел на него. Вертилин глубоко вздохнул и открыл глаза.

Он расплатился и еще долго сидел в прихожей, прислушиваясь к медленным ударам сердца. Плохо дело! Он пошел к двери шаткой походкой, и ему опять казалось, что все на него смотрят.

124