«Дети Арбата»

Так они говорили всегда. И все здесь такое, как всегда. Натертые полы, длинный стол под низким абажуром, на столе мармелад - покой устроенного сановного дома. Разливая чай, Ашхен Степановна спрашивает: «Максим, тебе с лимоном?» - и, как всегда, русское имя «Максим» в устах этой армянки кажется Шароку нарочитым.

И все же? Чего достигли они, которым все доступно? Нина - учительница, Лена - переводчица с английского в технической библиотеке. Максим кончает пехотное училище, будет тянуть армейскую лямку. Они простодушны - вот в чем их роковая слабость. Таковы были мысли Юрия Шарока. Но спросил он следующее:

- Ребята, а где же Саша?

- Не придет, - ответил Максим.

В его коротком ответе Шарок уловил неприятную ему сдержанность комсомольских активистов, знающих то, чего не должны знать другие.

- Что-нибудь случилось?

Лена сказала, что у Саши неприятности и ее отец звонил Глинской.

Несгибаемый Сашка! Вот это номер! Юра пришел в хорошее настроение. Когда его, Шарока, принимали в комсомол, Саша произнес короткое «не доверяю» и воздержался при голосовании. На заводе Шарока определили в ученики к фрезеровщику, а Саша вызвался идти на срочную разгрузку вагонов и на год застрял в грузчиках - стране, видите ли, нужны и грузчики. Хотел поступить на исторический, пошел в технический: стране нужны инженеры. Из того же материала, что и Будягин, недаром тот так его любит. Но что все же произошло? Будь это ерунда, Будягин бы не вмешивался.

- У нас в институте, - сказал Юра, - один парень подал на собрании реплику: «Что такое жена? Гвоздь в стуле…»

- Вычитал у Менделя Маранца, - заметил Вадим Марасевич.

- …А собрание было по поводу Восьмого марта. Его исключили из института, из комсомола, из профсоюза…

- Реплика была не к месту, - сказала Нина Иванова.

- Всех исключать, кто же останется? - нахмурился Максим.

- Когда исключения становятся правилом, они перестают быть исключением, - сострил Вадим.

Лена Будягина родилась за границей, в семье политэмигрантов. После революции она жила там с отцом - дипломатом и вернулась в Россию, нетвердо зная родной язык.

А она не хотела отличаться от товарищей, тяготилась тем, что подчеркивало исключительность ее положения. Была болезненно чувствительна ко всему, что казалось ей истинно народным, русским.

«Дети Арбат»