«Тайна Кутузовского проспекта»

Глинский настойчиво поинтересовался

- Что она говорит?

Костенко укоризненно глянул на него, спросил

- Как шоколадка, бабулечка?

- Страсть как скусная… Я уж ее приберегу…

- Пенсию вам сколько платят?

- Пятьдесять шесть… Спасибо родной партии и правительству… Раньше-то я сорок получала, ну а сейчас как сыр в масле катаюсь, и сметанки можно взять, и сливочек, яички теперь не битые беру… В капитализьме мрут старики с голоду, а мы старость чтим…

- Так вот о красках Людиных, - аккуратно повторил Костенко, - она их на столе держала?

- Нет, на трюме… Чтоб всю себя разглядывать… Особливо когда елочные украшения клеила…

- Какие еще елочные украшения? - не очень-то сдерживая раздражение, спросил Глинский…

- А это когда на лице разного цвета блесточки сияют… На лбу синяя, на щеке желтая, теперь так полагается, вроде закон вышел в защиту женщин, чтоб красоте были прилежны…

- Бабуль, а Мишаня к ней когда звонил? Ястреб?

- Так он завчера звонил! Точно, звонил! Я еще уморилась: «Я, грит, Ястреб»… А я возьми да ответь: «Ты - ястреб, а я - кукушка»…

- Он вечером звонил, да?

- И то верно… Приехал к ней, дверь заперли, меня в чулан замкнули, ну и… Дело молодое, все такими были.. Только раньше по-тайному, а теперь бегом да бегом, а в торопливости какая тайна? Одно бесстыдство…

- Ушел-то он поздно?

- Рано ушел… Поутру… Люда ему еще отнесла рюмку для поправки. Печенье и рюмашку, это я точно помню… Она печенья мне не дает, говорит, для здоровья старикам плохо…

47