«Тайна Кутузовского проспекта»

Марта. Но я все чаще и чаще думаю написать о вас в прокуратуру… Наверное, я сделаю это…

Палач. Можете… Только после того, как выйдет наша книга. Вы же понимаете, что закон обратной силы не имеет, да и доказать вы ничего не сможете… Мы были гражданами одного рейха, молились одному богу - вы в камере, я в кабинете, нельзя уйти от себя, Марта…

Марта. Во всем виновата Система?

Палач. Только она. И чем скорее мы это поймем, тем будет лучше для будущего. Люди рождаются ангелами, дьяволом их делает наша Система, с нее и спрос…»

Сорокин вымарал слово «наша», крикнул Пшенкину, разливавшему кофе по чашкам:

- Борисочка, душа моя, ну что же тебя так в русизмы тянет? Ты уж, пожалуйста, ближе к подлиннику будь, у тебя не немцы говорят, а наши люди… Слышишь меня?

- Слышу, - ответил Пшенкин каким-то иным, потухшим голосом; он вошел в комнату с хохломским подносом и, поставив перед Сорокиным чашку крепчайшего кофе, добавил: - Очень хорошо слышу. Только ведь и я не дурак… Не про какую ни Германию и гестапо вы пишете, а про Россию с ее ГУЛАГом! И у палача имя русское, и у жертвы… Я ж какой-никакой, а писатель… Хоть и неудачливый - из-за того, что черт меня дернул на этой земле родиться…

Сорокин колышаще посмеялся, потом лицо его замерло, он взял ручку и быстро дописал:

«Палач. Марта, а вы и впрямь не знали, что ваш любимый прилетал в нашу страну не первый раз?

Марта. Он никогда не был здесь раньше… Он никогда не лгал мне…

Палач. Лгал… Он был здесь в двадцатом году. Он работал с нашими врагами…»

244